«Реализм»

Le titre de réaliste m’a été imposé comme on a imposé aux hommes de 1830 le titre de romantiques. Les titres en aucun temps n’ont donné une idée juste des choses ; s’il en était autrement, les œuvres seraient superflues.

Sans m’expliquer sur la justesse plus ou moins grande d’une qualification que nul, il faut l’espérer, n’est tenu de bien comprendre, je me bornerai à quelques mots de développement pour couper court aux malentendus.

J’ai étudié, en dehors de tout esprit de système et sans parti pris, l’art des anciens et l’art des modernes. Je n’ai pas plus voulu imiter les uns que copier les autres ; ma pensée n’a pas été davantage d’arriver au but oiseux de l’art pour l’art. Non ! j’ai voulu tout simplement puiser dans l’entière connaissance de la tradition le sentiment raisonné et indépendant de ma propre individualité.

Savoir pour pouvoir, telle fut ma pensée. Être à même de traduire les mœurs, les idées, l’aspect de mon époque, selon mon appréciation, en un mot, faire de l’art vivant, tel est mon but.

Звание реалиста мне навязали, как людям 1830 года навязали звание романтиков. Звания ни в какие времена не давали верного понятия о вещах; будь иначе, произведения были бы излишни.

Не входя в объяснения, насколько точно это наименование, которое никто, надо надеяться, не обязан хорошо понимать, ограничусь несколькими словами, чтобы пресечь недоразумения.

Я изучал, вне всякого духа системы и без предвзятости, искусство древних и искусство новых. Я не хотел ни подражать одним, ни копировать других; не было моей мыслью и достигнуть праздной цели искусства для искусства. Нет! я хотел всего лишь почерпнуть в полном знании традиции осмысленное и независимое чувство собственной индивидуальности.

Знать, чтобы мочь, — такова была моя мысль. Быть в силах передать нравы, идеи, облик моей эпохи по моему суждению, словом — делать живое искусство: вот моя цель.

A l’heure qu’il est, madame, on voit à deux pas de l’Exposition de peinture, dans l’avenue Montaigne, un écriteau portant en toutes lettres : Du réalisme. G. Courbet. Exposition de quarante tableaux de son œuvre. …

… Tous ceux qui apportent quelques aspirations nouvelles sont dits réalistes. On verra certainement des médecins réalistes, des chimistes réalistes, des manufacturiers réalistes, des historiens réalistes. M. Courbet est un réaliste, je suis un réaliste : puisque les critiques le disent, je les laisse dire. Mais, à ma grande honte, j’avoue n’avoir jamais étudié le code qui contient les lois à l’aide desquelles il est permis au premier venu de produire des œuvres réalistes.

Le nom me fait horreur par sa terminaison pédantesque ; je crains les écoles comme le choléra, et ma plus grande joie est de rencontrer des individualités nettement tranchées. …

… Je ne vous définirai pas, madame, le réalisme ; je ne sais d’où il vient, où il va, ce qu’il est …

Сейчас, сударыня, в двух шагах от выставки живописи, на авеню Монтень, видна вывеска, где написано полными словами: «О реализме. Г. Курбе. Выставка сорока картин из его работ»…

…Всех, кто приносит хоть какие-то новые стремления, зовут реалистами. Мы непременно увидим врачей-реалистов, химиков-реалистов, фабрикантов-реалистов, историков-реалистов. Господин Курбе — реалист, я — реалист: раз критики так говорят, пусть говорят. Но, к великому моему стыду, признаюсь, что никогда не изучал кодекса, где собраны законы, по которым первому встречному позволено производить реалистические произведения.

Само имя мне отвратительно своим педантским окончанием; я боюсь школ, как холеры, и величайшая моя радость — встречать резко очерченные индивидуальности…

…Я не стану определять вам, сударыня, реализм; я не знаю, откуда он идёт, куда идёт, что он такое…

A l’heure qu’il est, le mot réalisme a fait son trou dans le dictionnaire, sans qu’aucune force puisse l’en faire sortir. Inventé par les critiques comme une machine de guerre pour exciter à la haine contre une génération nouvelle, l’arme est de celles qui blessent ceux qui l’emploient. Le mot réalisme, un mot de transition qui ne durera guère plus de trente ans, est un de ces termes équivoques qui se prêtent à toutes sortes d’emplois et peuvent servir à la fois de couronne de laurier ou de couronne de choux.

Ныне слово реализм прорыло себе нору в словаре, и никакая сила его оттуда не выгонит. Изобретённое критиками как боевая машина, чтобы разжигать ненависть к новому поколению, это оружие из тех, что ранят того, кто им пользуется. Слово реализм, слово переходное, которое продержится едва ли больше тридцати лет, — один из тех двусмысленных терминов, что годятся на любой лад и могут служить разом и лавровым венком, и капустным.

Je n’aime pas les écoles, je n’aime pas les drapeaux, je n’aime pas les systèmes, je n’aime pas les dogmes ; il m’est impossible de me parquer dans la petite église du réalisme, dussé-je en être le dieu.

J’ai toujours protesté contre ce mot, à cause de mon peu de goût pour les classifications. La meilleure enseigne d’un écrivain n’est-elle pas son œuvre ? Tout homme qui se dit réaliste me paraît aussi fat que celui qui ferait graver sur ses cartes de visite, à la suite de son nom : M^r . . . . . homme d’esprit.

Я не люблю школ, не люблю знамён, не люблю систем, не люблю догм; мне невозможно запереть себя в маленькой церкви реализма, будь я в ней хоть богом.

Я всегда протестовал против этого слова, оттого что мало люблю классификации. Разве лучшая вывеска писателя — не его произведение? Всякий, кто называет себя реалистом, кажется мне таким же фатом, как тот, кто велел бы выгравировать на своих визитных карточках вслед за именем: «Г-н . . . . . человек ума».

The Realist movement in French art flourished from about 1840 until the late nineteenth century, and sought to convey a truthful and objective vision of contemporary life. …

… Rejecting the idealized classicism of academic art and the exotic themes of Romanticism, Realism was based on direct observation of the modern world.

Реалистическое движение во французском искусстве процветало примерно с 1840 года до конца XIX века и стремилось передать правдивый и объективный взгляд на современную жизнь…

…Отвергая идеализированный классицизм академического искусства и экзотические темы романтизма, реализм основывался на прямом наблюдении современного мира.

More and more, during my research, I felt that the term Realism has a very limited reach. It may be a valid label for Courbet, strictly speaking, due to the Stonebreakers (1849, formerly Dresden, destroyed in World War II) and The Burial at Ornans (1850, Musée d’Orsay …), which he considered to be the “exposé of his principles,” to the first time he used the word “Realism” (1851), and to his Manifesto of Realism (1855), which is echoed in some of his statements and works of 1861, 1863, and 1867. As for the entire rest of his career, the label might have been useful to provoke the attention of the crowd, after it had reached the mass media. One might even say that it has been imposed on Courbet, and this is why I gave it up early.

Всё больше по ходу исследований я чувствовал, что у термина реализм очень ограниченный охват. Он может быть верным ярлыком для Курбе, строго говоря, — из-за «Каменотёсов» (1849, прежде Дрезден, погибли во Второй мировой войне) и «Похорон в Орнане» (1850, Музей Орсе…), которые сам он считал «изложением своих принципов», из-за того, что в 1851 году он впервые употребил слово «реализм», и из-за его «Манифеста реализма» (1855), отголоски которого слышны в иных его высказываниях и работах 1861, 1863 и 1867 годов. Что до всей остальной его карьеры, ярлык мог пригодиться, чтобы привлекать внимание толпы, когда он дошёл до массовой печати. Можно даже сказать, что его навязали Курбе, — и поэтому я рано от него отказался.

… In this case, as always with Orpen, in his early maturity, the controlling force is the painter’s instinct for straightforward realism, quality of pigment, and expressive brushwork. His leaning towards the romantic was always tempered by realism. To use J. B. Manson’s happy phrase: “He hitched his waggon to a star, but one end was securely tied to earth.”

…Здесь, как всегда у Орпена в пору ранней зрелости, правит чутьё живописца к прямому реализму, к качеству красочного вещества и выразительному мазку. Его тяга к романтическому всегда умерялась реализмом. Если воспользоваться удачными словами Дж. Б. Мэнсона: «Он прицепил свою повозку к звезде, но один её конец был надёжно привязан к земле».

Orpen was a realist. He was certainly not a materialist. He had an odd sort of religious feeling, indefinite, ill-defined, but real and vital.

Орпен был реалистом. Материалистом он уж точно не был. У него было какое-то странное религиозное чувство — неопределённое, смутное, но настоящее и живое.

“An artist’s duty,” he said, “is not to paint what is pleasant, but what is true.”

«Долг художника, — говорил он, — писать не то, что приятно, а то, что истинно».